Снег в ту страшную зиму был серым от гари. Он сыпался на развороченный асфальт, сразу превращаясь в грязную кашу. Анна стояла у окна и смотрела на дом напротив, там зияла черная дыра, прямое попадание «Града» смахнуло половину подъезда, словно ластиком. Она пыталась заставить себя перекрестится, но не смогла, веры в ней больше не было. На шее висел простой алюминиевый крестик, на суровой нитке, но она считала его мёртвым грузом.
Не было веры, она исчезла вместе с мужем, который погиб три года назад и растворилась в горьком воздухе, когда год назад без вести пропал сын. Жизнь превратилась в список дел: заплатить за коммуналку, купить макароны, дожить до пятницы. Душа высохла, как прошлогодний гербарий. Под утро начались взрывы, всё заходило ходуном и посыпалась штукатурка. Анна схватила свой рюкзачок, в нём были документы и пакет для первой помощи, сунула ноги в сапоги и выбежала в подъезд. Седая соседка Галя, учительница, тащила своего внука-первоклашку и крикнула ей:
— Аня, подвал горит, бежим быстрее! Они выскочили во двор, всё вокруг превратилось в ревущий ад, даже небо пылало и пахло гарью. Дома оседали медленно и страшно, вокруг клубы пыли, город исчезал на глазах. Вдруг Галина охнула и упала лицом в грязь, мальчик закричал и упал на неё. Лицо Галины перекосило, рука странно вывернулась. Инсульт, поняла Анна, она видела такое раньше. — Галина, вставай! – Анна пыталась ей помочь, но глаза женщины уже закатились. Нужно было бежать и спасать мальчика.
Очередь из крупнокалиберного пулемета прошла над головой, Анна схватила мальчишку и побежала в парк. Её накрыл ледяной ужас, который пробил панцирь апатии и освободил раненую душу. Они бежали и вдруг она почувствовала, что холодный металл обжёг шею. Рука под свитером нащупала крестик, и она вложила в это прикосновение всё: тоску по сыну, усталость от этой проклятой жизни, невыплаканные слёзы. Она закрыла глаза и упала на колени в снег: «Если Ты есть… Если Ты вообще существуешь где-то там, среди этого ада… Мне не нужно чудо для себя. Дай мне силы вытащить мальчишку». Они вышли из-парка в город-призрак и поползли от воронки к воронке. Мальчика звали Мишкой, ему было семь, он вцепился в Анну так, что побелели костяшки. Рядом опять громыхнуло и он прошептал:
— Мама сгорела прямо в кровати я всё видел. Анна достала из кармана платок и начала стирать сажу с детского лица. Её чёрные руки дрожали. — Я теперь твоя мама, слышишь? горло перехвалило. — Ползи за мной, след в след. К полудню они доползли до старого здания бывшего частного детдома, оно было наполовину разрушено, а внутри стонали дети. Анна с Мишкой забежали вовнутрь и увидели детей, они забились в углу неразрушенной комнаты, их было около двадцати, от пяти до двенадцати лет, а их воспитательницу убило осколком в коридоре. Старшая девочка, Ира, пыталась перевязывать малышей обрывками простыней, но те лишь выли от боли и страха.
Запасы воды кончились, еды не было давно. Чугунный звон в ушах и тяжесть в ногах заменила дикая боль в груди, когда она осмотрела на этих маленьких людей, брошенных посреди ада. Старая жизнь покинула её сегодня утром, в грязи подворотни, когда пальцы коснулись холодного алюминия. Прежняя Анна легла бы лицом в снег и ждала конца, но после касания к кресту, она знала цену каждой секунде. — Так, подранки мои дорогие, все, кто может ходить сам, помогает другим. Раненых переносим в дальнюю комнату, где нет окон. Помогите Ирине собрать все одеяла, будем греть друг друга. Воды нет, собираем снег, но только чистый, желтый не трогаем. — Вы кто? — спросила Ирина, размазывая по щекам грязь и слезы.
— Я теперь ваша Матушка, — отрезала Анна. — Меня зовут тетя Аня. Выполнять. Они три дня жили в этом бетонном склепе и все три дня Анна была Матушкой для этих детей. Матушка должна быть сильной, поэтому она не позволяла себе сомкнуть глаз. Пока детки ели разогретый в консервной банке снег, похожий на безвкусную вату, она бинтовала рваную рану на ноге десятилетнего Андрейки. Пока читала им сказки Пушкина по памяти, чтобы заглушить звуки канонады снаружи, она грела своим телом трехлетнюю Соню, которая перестала говорить после того, как на ее глазах погиб братик. На третий день начался штурм, сквозь щели в заткнутых тряпками окнах были видны вспышки, а разрушенное строение трясло.
Дети сбились в кучу в углу комнаты, образовав один шевелящийся, всхлипывающий комок плоти. Андрейка кричал, что сейчас завалит вход. Анна села перед ними на колени, её колени болели невыносимо, суставы ныли от холода и сырости. Она сняла варежку, её руки были в кровавых мозолях от постоянной работы по обустройству жилища. Под свитером она нашла крестик, но алюминий был не холодный, он жёг, как раскаленное клеймо. Это был знак долга и силы. — Сейчас все слушаем меня! — сказала она тихо, но так, чтобы услышали даже самые маленькие. — За той стеной наши солдаты, они пришли нас спасти. Нам нельзя бояться, страх тяжелее бетона, и мы должны стать легкими. Все закройте глаза и представьте, что мы все в теплом убежище и никакой снаряд туда не попадёт.
Она нащупала свой крестик и начала петь, сначала почти шё потом, а потом громче. Это была колыбельная, которую ей пела бабушка в деревне, «Спи моя радость усни», на музыку Моцарта. Голос дрожал, но она старалась наполнить его теплом и лаской, он заполнял собой пространство, вытесняя вой снарядов. Дети начали затихать, они закрыли глаза, и комната действительно стала похожа на теплое, пульсирующее убежище. Взрыв раздался совсем близко, часть потолка в коридоре рухнула, подняв облако белой едкой пыли. Все замерли. Анна знала, если она выйдет посмотреть, плита может упасть окончательно.
А если она останется, все задохнутся от дыма, потому что перекрытия загорелись. Выбор был простым и страшным, ёе смерть или их жизнь. Она опять нащупала свой крестик, он был тёплым и казалось, звал к действию. – Сидите тихо, — приказала она детям. – Ничего не бойтесь, ждите Матушку. Она поползла в коридор, плита держалась на честном слове и арматурном пруте. Анна ползла и боль в позвоночнике прострелила до самого мозга. – Держись, — шептала она потолку. — Держись. Осталось немного. — Эй! — крикнула Анна изо всех сил, чувствуя, как рот наполняется кровью из прикушенной губы.
— Есть кто живой?! Тут дети! Сквозь пыль и гарь она увидела лучи тактических фонарей, услышала русскую речь и тяжелые шаги берцев. — Здесь гражданские! Отходим к северной стене! — проорал чей-то сорванный бас. Когда детей, укутанных во всё, что нашлось тёплое, передавали сильные мужские руки, Анна почувствовала, что силы оставили её, она обмякла. Солдат в каске, чумазый парень лет двадцати, подхватил ее. — Мать, ты чего? Ранена? Анна покачала головой, она смотрела, как плачущих, перепуганных, но живых детей одного за другим вытаскивают из руин. Мишка, проходя мимо, обернулся, вцепился в ее рукав своими ледяными пальцами и серьезно сказал:
— Пойдем, мам. Нас ждут. И тогда Анна впервые за много лет заплакала в голос. Слезы текли по лицу, смешиваясь с копотью, смывая многолетнюю коросту разочарования и усталости. Плакала она не от боли, а от внезапно покинувшей её тяжести. Она трое суток несла свой крест, прижав к груди двадцать чужих жизней. И оказалось, что нести его можно, главное знать ради чего. Солдатик помог ей встать и поддерживая друг друга, они пошли прочь от дымящихся развалин, навстречу бледному зимнему солнцу, которое наконец-то начало пробиваться сквозь дым пожарищ. На груди, поверх прожженного свитера, бился о ребра маленький алюминиевый крестик. Теплый, как живое сердце.
Хорошая штука воображение, так ярко и ёмко всё представила.